?

Log in

Forest Poetry Project
Дисклеймер: Предлагаемый набор определений предназначен для реконструкции метареализма в рациональных объективностях.

Представление - это информационный эквивалент среды в открытой системе. Концепция - это результат обработки открытой системой некоей совокупности своих представлений. Возможны как эволюционирующие под воздействием среды, так и неэволюционирующие представления и концепции.

Самоосознающая (рефлексивная) система - открытая система, обладающая концепцией эволюции представлений и концепций в самой себе. Сознание как функция самоосознающей системы - это функция эволюционного формирования концепции эволюции представлений и концепций этой системы. Сознание, таким образом, есть рефлексия второго порядка.

Реальность сознательной самоосознающей системы - это совокупность механизмов функционирования сознания этой системы. Сознание и реальность, субъективное и объективное, таким образом, составляют категориальную пару, абсолютную в рамках рефлексии второго порядка.

Быть - значит актуально или потенциально принимать участие в функционировании сознания системы. С точки зрения сознания системы (субъективно) быть - значит актуально или потенциально принимать участие в эволюции концепции реальности или же, эквивалентно, осмысленно обсуждаться.

Поэтому обсуждение - это субъективный эквивалент реальности.

16.01.2014
 
 
Forest Poetry Project
І

Тем, кто не изучал философию, достаточно объяснить всего два понятия - существенности и источника. Тем, кто изучал философию, нужно обосновать множество сопутствующих понятий, построить целую теорию, и довольно сложную, и потом они еще не поверят. Поэтому вместо философского доказательства я предлагаю вам некий рассказ о существенности источника, а любой рассказ есть, конечно же, не обязательное для вас слушание, а только лишь мое исполнение какой-то более или менее правдоподобной роли, которую я для себя сейчас изобретаю.
Мы начнем с предположения, что вы слушаете или читаете этот текст. В этой ситуации всегда возможны две вещи - всегда возможно понимание и всегда возможно непонимание. Что касается непонимания, то я предлагаю рассматривать его как состояние отсутствия текста - например, этого текста. Его нет за пределами этой комнаты, его нет в сознании того, кто находится за пределами этой комнаты. Он есть (я этого не знаю и могу на это только надеяться) в сознании тех, кто находится в пределах этой комнаты. Когда я говорю "надеяться", я просто имею в виду то, что непонимание, отсутствие текста возможно и в пределах этой комнаты, любого сколь угодно тесного пространства.
Переходя теперь к пониманию, хотелось бы указать на два его важных свойства, в каком-то смысле противоположных друг другу. Во-первых, понимание у каждого свое собственное и никакого другого понимания, кроме нашего собственного, у нас нет и быть не может. Во-вторых, несмотря на это, граница между пониманием и непониманием не произвольна. Белый конь едет вниз по кочерге. Того и гляди упадет. Там, где есть понимание текста, там обязательно есть какое-то знание, которое предшествует этому тексту и его пониманию, и которое раздает смысл тем, самим по себе бессмысленным, звукам, которые доносятся сейчас до нашего сознания. Это знание индивидуально, оно осознается нами - тогда мы говорим о понимании, - или же не осознается, тогда есть пространство непонимания, отсутствия смысла и самого текста. Говоря что-то, я не могу рассчитывать на понимание, не могу даже считать, что произнес какое-то зашифрованное послание. То, что мой текст на самом деле шифр, понятный вам - это известно вам, но не мне. То, что вы посвященные - это знаете вы, а я этого не знаю.
А теперь следующее. Мы цитировали «Алису в Зазеркалье» и эта цитата имела смысл сама по себе для большинства из нас, а могли бы процитировать некий алхимический трактат и это само по себе не имело бы смысла для большинства из нас, но настоящий смысл этой моей цитаты заключается, конечно, совсем не в том, что она есть какой-то шифр. Сама цитата могла быть любой - она просто иллюстрировала то, что любое понимание возможно только в каком-то контексте, в свете какого-то предшествующего знания. Это назначение моей цитаты вам понятно. А что предшествовало этому вашему пониманию смысла моей цитаты как иллюстрации, как примера? Ему предшествовало слежение за мыслью; понимание есть там, где есть слежение за мыслью. То, что это слежение есть, знаете вы, но не знаю я. Непонимание - это то, в чем я испытываю уверенность; понимание - то, на что я надеюсь. С вашей стороны, бессмысленность этого моего рассказа - это то, в чем вы уверены; его осмысленность - то, на что вы надеетесь и ради чего следите за моей мыслью.
Ваше понимание существенно для меня - это первое из двух понятий, которые я описываю, и это одновременно попытка обоснования этого моего обращения. Существенность для меня вашего понимания означает, что я исхожу из того, что оно есть, что вы пребываете в слежении за моей мыслью, и я не принимаю той точки зрения, что вашего понимания нет. Непонимание - которое, как мы договорились, есть отсутствие текста в вашем сознании - такое непонимание для меня несущественно. Я исхожу из того, что его нет и это дает мне возможность что-то говорить вам. Если я нахожусь в пространстве непонимания, то этого текста нет и я ничего не делаю, точнее, «делаю ничего», поскольку не имеет значения, что именно происходит в моем сознании. Напротив, существенность понимания придает значение тому, что я говорю, и определяет то, как я говорю, какие выбираю слова, как строю фразы и как их произношу. Существование понимания - это то, чего я не могу знать; тем не менее, я утверждаю его существование, а значит, и существование тех сознаний, которые могут следить за моими мыслями. Отсюда следует важная формула, которую я хочу сообщить:

существенность равна сущности

Я ничего не могу знать о сущности сознания, но у меня есть его существенность и этого абсолютно достаточно для меня, чтобы обращаться к вам и апеллировать к вашему пониманию.

ІІ

Двигаясь теперь дальше, хочу сказать самое, может быть, важное: нет и не может быть никакого понимания без существенности. Без существенности этого текста вы не дочитали и не дослушали бы до этого места. Существенности и только существенности определяют то, как следите вы за текстом, как доискиваетесь до его смысла, какие знания призываете для того. чтобы его понять. Более того, сами эти знания, предшествующие пониманию текста, на самом деле также суть существенности. Как существенность для меня вашего понимания определяет то, что и как я говорю, как выписываю этот текст голосом или пером, так же и существенность для вас его понимания определяет то, как вы его читаете в своем сознании. Там, где есть понимание, там мы с вами пребываем в общем пространстве - я называю его объективностью - пространстве понимания, пространстве осознаваемой реальности. И это пространство, эта объективность также есть существенность: мы исходим из того, что оно есть; если его нет, все бессмысленно, а значит, смысл возможен только в его присутствии. Эту существенность мы принимаем свободно (мы можем от нее отказаться), но принимая ее, мы находимся в общей реальности, за пределами которой - непонимание, отсутствие смысла, отсутствие текста, общения, языка и нас самих в конечном итоге.
То, что мы свободно принимаем или отвергаем существенности - то есть то, что существенности моральны и любое извлечение смысла морально - означает еще и то, что существенности появляются и исчезают. Существенность понимания может пропасть (и время от времени пропадает), а мы выпадаем из объективности в пространство непонимания, где то, что есть в нашем сознании, неважно.
И здесь имеет место страшная вещь. Что существенно, то есть, а что несущественно, того нет. Что было существенно и поэтому было, но что стало вследствие нашего свободного выхода из объективности несущественным, того нет и никогда не было. Вдумайтесь на секунду и вы, возможно, уловите намек на чудовищность этой ситуации.
Перед нами сразу и моральная, и философская, метафизическая проблема. Моральная потому, что ставится вопрос об ответственности за наши существенности. Метафизическая потому, что ставится вопрос о том, есть ли что-то еще, кроме наших существенностей, то есть за пределами нашего сознания. Это одна и та же проблема.
Второе понятие, после существенности, которое я хочу предложить, как раз и обозначает эту странную «реальность», порождающую наши существенности (а возможно, и наше сознание). Я называю ее источником. Здесь нужно быть очень осторожными. Источник - это не объективный мир, который мы могли бы противопоставить субъективным существенностям. Мы можем обсуждать объективный мир в нашей объективности, так же, как можем обсуждать и субъективные существенности, а источник мы обсуждать не можем, он по определению за пределами любой объективности. Поскольку нет ничего такого, что мы могли бы осмысленно назвать источником, мне придется, так как я хочу тем не менее сказать кое-что об источнике, просить вас на минуту принять существенность этой «реальности в кавычках» или метареальности. Посмотрим, что из этого следует и зачем мне это понадобилось.
Источник, по определению, каким-то неизвестным образом порождает существенности и все существенности могут быть только потому, что есть источник. Точнее, существенности суть сознательные формы, каким-то неизвестным нам образом соответствующие источнику. Это позиция философского реализма, а в нашем случае - метареализма.
Так что можно надеяться, что все существенное пребывает, во-первых, в форме существенностей и, во-вторых, скрыто в источнике. Исчезновение существенностей не означает исчезновение источника. Это действует в обе стороны - отсутствие существенности в сознании не отменяет потенциально существенного в источнике. Следовательно, небытие существенностей относительно, а бытие абсолютно. Существенность равна сущности.
Таким образом, из метареальности источника следует ответственность - не весь потенциал источника раскрыт в наших существенностях. Не во всех объективностях мы смогли собраться, не все смыслы мы смогли произвести своим сознанием. Источник есть еще и источник ответственности за наше свободное понимание, за свободное извлечение смысла. Это моральный реализм, в нашем случае - моральный метареализм.
Но что если теперь отказаться от метареальности источника, которую вы приняли по моей просьбе? Мы помним, что несущественность понимания отменяет текст - то есть становится неважно, что именно и как говорить. Точно так же несущественность источника отменяет смысл - становится неважно, что и как понимать, поскольку свободное извлечение смыслов не подлежит никакой ответственности. Мы выпадаем из объективности.
Мы приближаемся к тому, чтобы риторически закольцевать наш разговор. Мы пребывали в объективности, пространстве общего языка, где есть возможность говорить о понимании, извлечении смысла и сопутствующей этому ответственности. Мы имели возможность как бы изнутри, из объективности, увидеть общие ценности, очень абстрактные, на которых мы основывались в наших рассуждениях. Возможность увидеть эти ценности, некая, если можно так выразиться, прозрачность нашей объективности - ее важное свойство, которое и позволило нам выйти в конце концов на наш предмет - на метафорическую существенность источника. Метафорическую потому, что эта существенность, столь же реальная (или нереальная), как и другие, не означает, в отличие от них, пребывания в какой-то новой объективности, а отражает именно указанные свойства - рефлексивность, самокритичность, прозрачность – той объективности, в которой мы находились. И метареальность источника (я на это надеюсь) оказалась здесь чем-то большим, чем просто чья-то личная существенность, она оказалась в конечном итоге условием самого пребывания в этой объективности. Если бы мы пребывали в другой объективности, пользовались совершенно другим языком, но таким, который обладал бы такими же возможностями и свойствами, мы пришли бы в других, возможно, намного более удачных терминах, к тому же выводу – к существенности источника.

даруй взаимность любящим нас

(2013-2014)
0_1e567_b2aea92f_orig
 
 
Forest Poetry Project
Когда мы задаем простой вопрос о том, на каких существенностях основан метареализм, ответ на него кажется столь же простым - предпосылкой к метареализму является существенность источника. Из существенности источника следует императив рефлексии существенностей, их вторичности по отношению к источнику.

Вопреки распространенному мнению, такая формулировка сама по себе не содержит никакого парадокса. Решением кажущегося противоречия является так называемая иерархия метаязыков - утверждение вида "любая истина относительна" не распространяется само на себя, потому что описывает только суждения, в свою очередь описывающие реальность, а само никакой реальности, кроме языковой, не описывает. Это решение снимает большинство формальных претензий к постмодернизму.

Тем не менее, парадокс в рассуждениях о предпосылках метареализма все же есть. Он не разрешается применением иерархии метаязыков, а требует переопределения природы объективности и уточнения статуса самого метареализма.

В своей недавней формулировке метареализм есть язык, описывающий соотношение сознания и не-сознания, названного источником. Будучи порождением некоей объективности, метареализм основывается на некоторых существенностях, которые сам в состоянии отрефлексировать - это прежде всего существенность отношения "сознание-источник", а также существенность самого сознания и источника. Парадокс возникает из-за некорректного определения объективности. Согласно этому определению, сознание попадает в объективность вследствие свободного принятия существенностей и в силу этого не может отрефлексировать эти существенности, не разрушив установленной объективности. Выходило, что в рамках языка невозможна рефлексия существенностей, являющихся предпосылкой к этому языку, поэтому невозможен и метареализм. Иерархия метаязыков здесь не помогает, потому что в ней суждения, описывающие язык, просто не считаются принадлежащими самому языку, а метареализм именно на это и претендует.

Для решения этого парадокса нам придется ввести уточняющее понятие рефлексивной объективности. Мы больше не считаем, что объективность самозамкнута и раскрывается только извне, из источника. По крайней мере одна объективность, а именно та, в которой сформулирован метареализм и которую можно назвать отрефлексированным реализмом (она же объективность существенности источника), способна к самокритике и может обнаружить собственную ограниченность. Собственно, построение метареализма и есть такой опыт раскрытия объективности изнутри, доведения ее до ее собственных моральных оснований.

Чем тогда будет сам метареализм? Метареализм будет метаязыком, описывающим рефлексивные объективности. Это метаязык второго уровня - если объективность описывает смыслообразующие формальные свойства языков, то метареализм будет иметь дело со свойствами самих объективностей, в частности - с их существенностями. Существенность источника, таким образом, относится не к языку метареализма, а к объективности отрефлексированного реализма. В частности, метареализм есть не этическая система, а описание свойств некоего множества этических систем. О рефлексивности некоей объективности свидетельствует возможность реконструировать в ней основные категории метареализма.

Интересно то, что в таком понимании предлагаемая формулировка метареализма не является ни единственной, ни наиболее фундаментальной. Эта формулировка есть ни более ни менее как доказательство того, что отрефлексированный реализм (возможно, получится установить его отношение к эпистемологии критического реализма) может "раскрыться изнутри". Это возможно и в других объективностях; вполне допустимо, что и во всех объективностях, ибо мы не знаем, существуют ли нерефлексивные объективности вообще.

Показать нерефлексивность объективности нельзя; возможно, ее нельзя и осознать (это неизвестно). Указание на нерефлексивность некоей объективности поэтому а) неэтично, б) недоказуемо. С другой стороны, можно, оперируя фактами сознания, попытаться осознать рефлексивность объективности, построив в ней понятие, эквивалентное существенности источника. Методы для такого построения всегда найдутся, если существенности, описываемые метареализмом, могут породить такую объективность. Однако сама эта реконструкция всегда будет субъективной из-за опоры на факты сознания, а значит, субъективной будет и ее достоверность, и окончательный вывод.

Можно ли пытаться демонстрировать рефлексивность некоей объективности, оказывая помощь в проведении подобного рассуждения на фактах сознания? Мне кажется, можно и нужно, и чем убедительнее это будет делаться, тем лучше для обеих сторон любой дискуссии, потому что в результате мы получаем эквивалентные понятия свободной существенности, ответственности перед источником, а также понятийный аппарат для обсуждения этих фактов сознания. Этического насилия здесь нет - либо проведенное реконструирование есть факт сознания, либо попытки проведения подобной демонстрации есть "делание ничего" в пространстве непонимания.
 
 
Forest Poetry Project
27 June 2012 @ 03:26 pm
С точки зрения постмодернизма, смысл есть субъективное отражение формальных атрибутов текста (того, что было названо объективностью). Наличие смысла дает возможность дальнейшего мышления, однако открытым остается вопрос о наличии свободы как основания этого дальнейшего развертывания смыслов. Необходимым минимумом определяемой свободы должна стать констатация частичности любого смысла (объективности) по отношению к бессмысленной совокупности потенциальных смыслов (объективностей). Источник этой частности неизвестен, но отображается в различаемых свободе и необходимости. Это различение присутствует как факт сознания. Присутствие возможности построения смысла и есть граничное условие, при котором возможно различение сознания и Источника. Эта последняя смыслообразующая объективность характеризуется определенным соотношением как с сознанием, так и с неподконтрольной сознанию реальностью (необходимостью).

Единство этой объективности следует из единства категории смысла. Объективность как определенность различений (структур сознания) тождественна Источнику. Здесь важно наличие объективности, а не наличие конкретных структур. Из единства объективности, в свою очередь, следует единство существования и фундаментальная общность всех существенностей. В прикладном смысле, отсюда следует возможность обсуждения этических проблем окружающей реальности.

Что предшествует этой последней объективности, включающей само произвольное различение, неизвестно. Только факт сознания постоянно присутствует как основание морального реализма: присутствия Источника существенностей. Такое рассуждение независимо даже от утверждения природы субъекта как симптома в бытии потенциальных объективностей.

Есть что-то глубоко личное в освобождении от цинизма путем постепенного подчинения его требованиям. Сначала исчезает интегрируемая социальная реальность, затем общество сознания, потом свобода воли и, наконец, само сознание.
 
 
Forest Poetry Project
* Любое сознание всегда действует согласно своим существенностям, говоря условно, в данный момент.
* Существенности бесконтрольно появляются и исчезают, являясь незавершенным представлением какой-то не контролируемой сознанием реальности. Эта реальность и делает существенности реальными. Назовем ее источником.
* Ответственность сознания перед своими существенностями - это внутренняя ответственность, налагаемая сознанием на себя же.
* Нельзя сказать, что существенности принадлежат сознанию, потому что они ему неподконтрольны. Следовательно, они принадлежат источнику, поэтому являются еще и основанием неизвестно какой внешней ответственности - налагаемой источником и объективной по отношению к сознанию.
* С другой стороны, общество (точнее, общественное сознание, принадлежащее сразу многим индивидам) по той же причине подлежит как внутренней, так и внешней ответственности.
* Индивид не ответственен перед обществом, а общество перед индивидом. Точкой отсчета для любой внешней ответственности является источник. Поэтому может существовать (без гарантий) некая общая внешняя ответственность личного и общественного сознания (что никак не мешает обязательному наличию отдельной внутренней ответственности для этих форм сознания).
* Установление этой общей ответственности и есть задача правосудия. В общем и целом эта задача решения не имеет. Разбирательство есть прежде всего возможность рождения новых существенностей, в соответствии с которыми индивидуальное и общественное сознание смогут совместно оценить некие юридические факты. Соответственно, решится вопрос и о том, какие действия и кем должны быть предприняты. Эти существенности рождаются (когда и если) для индивидуального и общественного сознания совместно, а не для каждой формы в отдельности. Они не перестают существовать после принятия решения и их роль не ограничивается оценкой юридических фактов.
* Проблема внутренней ответственности как личного, так и общественного сознания правосудие волновать не может, потому что существенности этих сознаний правосудию недоступны.
* Материальные правовые нормы теряют обоснованность, поскольку общая ответственность подсудимого и общества неизвестна и неизвестно, существует ли вообще для данного случая.
* Общественное сознание тогда сталкивается с проблемой внутренней ответственности за судебные решения. Эта проблема, в отличие от внутренней ответственности индивида, касается всех граждан, поскольку ставятся под вопрос такие существенности, как, например, равенство перед законом, репрезентативность суда как общественного органа и так далее. Более того, будучи особой, "третьей" формой сознания, отличной и от индивида, и от общества, суд как институт "суверенен" и его внешняя ответственность никакому установлению не подлежит.
 
 
 
Forest Poetry Project
Первый важный комментарий - это необходимость осторожничания с метафорами времени. Когда мы говорим, что существование есть следствие, существенность - причина, и на этом основании существенность предшествует существованию, здесь не идет речь ни о каком времени. Существование сущности и есть ее различение с другими таким же образом существующими сущностями. Существенность, с другой стороны, не предшествует различению - она возникает как факт сознания уже при различении, в каком-то смысле будучи аспектом того же самого различения. Различение, сущность, существование и существенность суть четыре обозначения одного и того же факта сознания.

Второй важный комментарий касается реализма и солипсизма. Реализм метареализма есть метафора существующей (мыслимой) свободы сознания и есть единственно возможная из таких метафор. Можно было бы рассматривать реализм и солипсизм (различение и неразличение сознания и Источника) как две фундаментальные объективности, выбор между которыми составляет утерянную сознанием абсолютную свободу. Противники онтологизации ответственности обязательно приведут этот аргумент, из которого следует возможность отбрасывания Источника в пользу утверждения "Я = Бог". Метафоричность метареализма дает защиту от такой, по Канту, "трансцендентальной иллюзии", когда логические построения распространяются на область метафизики. Граничным условием применимости метареализма является логическое существование (проговариваемость) категорий, возможное только в объективности языкового смысла. Выбор между реализмом и солипсизмом не распространяется на область метафизического Молчания, где никаких смыслов нет вообще.
 
 
Forest Poetry Project
26 June 2012 @ 06:29 pm
В качестве отправной точки для построений метареализма хотелось бы указать то, что можно назвать фактами сознания. К фактам сознания относится, например, факт чтения этого текста. Факт сознания сам по себе сомнению не подвергается.

Существующие этические системы рассматривают взаимосоотношения свободы и ответственности, исходя из метафизических предположений о свободном субъекте и объективной реальности. Но хотя происхождение факта сознания относится к метафизическим проблемам, сам по себе факт сознания не требует никакой метафизики, а именно он есть источник переживаемой свободы воли. Следовательно, возможна этика, не опирающаяся на метафизические предположения, а опирающаяся только на факт сознания.

Факт сознания можно редуцировать дальше. Сейчас мне представляется, что пределом такого редуцирования может быть факт "различения": "это" vs "то". Различение произвольно до момента своего становления - оно зависит от выбора определения "этого" и "того"; но ставшее различение перестает быть произвольным и становится независимым от сознания, убирая соответствующую степень его свободы. Такое различение можно назвать "объективностью". Сознание постоянно существует в какой-нибудь объективности, или сразу во многих.

Исчерпаемы ли объективности, то есть может ли сознание "выйти" из выбранной объективности, неизвестно.

Объективность существует. Это значит только лишь то, что она мыслима и проговариваема. Никакого другого смысла у существования нет, оно не имеет отношения ни к наблюдаемости, ни к проверяемости. Вместе с тем, объективность есть следствие возможности различения, хотя сама эта возможность не мыслима и не проговариваема, пока сознание находится в объективности. Возможность различения можно назвать "Источником". Нельзя сказать, что Источник существует, раз он вне объективности; нельзя сказать, что Источника не существует, раз существование объективности есть его следствие. Те же самые рассуждения применимы и к сознанию.

Сознание, пребывающее в объективности, в некоем отношении не свободно. Сознание свободно относительно одних объективностей и несвободно, будучи в других. Свобода существует до выбора объективности; в любой момент какие-то свободы сознания присутствуют, какие-то отсутствуют. Выбирая объективности, сознание самоограничивется. Для такого самоограничения сознание имеет причины, основания для предпочтения одной объективности другим. Эти причины называются существенностями.

Существенности существуют (проговариваемы) в объективности. Существенность предшествует существованию, поскольку существование (проговариваемость) есть следствие, а существенность - основание выбора некоей объективности или, иначе говоря, основание некоего различения.

Исходя из этого понятна несущественность различия между реализмом и солипсизмом. Для свободного самоограничения сознания не имеет значения, порождается ли основание для выбора внешней реальностью или самим сознанием. Такое основание - существенность - является внешним для переживаемого свободного выбора. Таким образом, различение сознания и Источника (реализм) есть метафора, отражающая переживание свободы. Источник как Источник существенностей и возможности выбора есть и Источник ответственности.

Все это - и относительность существования сознания и Источника, и метафоричность интерпретации фактов сознания, - может объяснить выбор обозначения "метареализм".
 
 
Forest Poetry Project
Описание субъективной онтологии в метареализме связывает "этическую (пост)метафизику", то есть учение о первичности существенностей, с общественными прототеориями (например, "социальным гиперкомпьютером") и с мета-этической системой, основанной на взаимообусловленной эволюционности сознания и общества (то есть с "объективной этикой").

На метафизическом уровне существенность это тавтология: взаимообусловленные существование и релевантность для обоснования личного выбора ("ценность"). Существенность равна сущности.

На онтологическом уровне существенность это совокупность структур сознания, каким-то образом отражающих трансцендентную Реальность.

Эти структуры сознания можно пытаться промоделировать, сведя их к некоей совокупности логических структур, обладающих по отдельности более жесткими свойствами.

Логические структуры - это прежде всего логические факты (установленные соотношения между терминами). "Логический атомизм" Рассела и "Вавилонская библиотека" Борхеса - это одна и та же онтология, делающая логические факты основой структуры реальности. Установленные соотношения между терминами - это одновременная принадлежность вещей, обозначаемых терминами, к нескольким множествам (логический атомизм - онтология теории множеств).

Метареализм включает понимание логических фактов так:

Во-первых, и это не противоречит логическому атомизму, термины сами по себе имеют смысл только в контексте фактов. Определение термина есть также тавтология, поскольку определение происходит через установленное соотношение. Термины вторичны по отношению к фактам.
Во-вторых, факты таким же образом вторичны по отношению к существенностям. Существенности устанавливают соотношение между фактами; факты имеют смысл только в контексте существенностей.
В-третьих, возможны как позитивные, так и нормативные логические факты (не начиная важный разговор о моральной метафизике, назовем это формой морального реализма, если понимать его как постулирование того, что нормативные суждения также отражают реальность).

В процессе мышления мы создаем термины из логических фактов с помощью определений. Для этого мы используем некий набор изменяемых и неформализируемых правил, который можно назвать "семантикой". Изменяемость и неформализируемость "семантики" - не утверждение из области философии сознания, а просто наиболее слабое утверждение, позволяющее описать этот процесс. Применение "семантики" есть также и процесс совершения свободного выбора: подбирая нужные термины, мы добиваемся согласования между суждениями и действиями. Применение семантики перформативно.

Следующая структура - это сама существенность, соотношение между позитивными и нормативными логическими фактами. Исходя из установленных соотношений, мы можем выводить новые соотношения, используя еще один, с аналогичными свойствами, набор правил, который можно назвать "логикой". Применяя эту "логику", мы исследуем структуру следующего уровня - систему существенностей. Здесь важно именно слово "исследуем" - применение "логики" перформативно; вневременная и вообще внесознательная выводимость существенностей не означает, что изобретения существенностей не происходит. Тем не менее, такое изобретение не влияет на уже известные существенности. Это процесс познания, однако процесс предопределенный.

Все, что мы говорили о перформативности и свободном выборе, не может быть описано на языке единой логики, поскольку, по современным представлениям, логические соотношения объективны и не требуют никакой перформативности (эту точку зрения остроумно атаковал Льюис Кэррол в парадоксе "Что черепаха сказала Ахиллу"). Поэтому онтология существенностей не может быть полной без введения метаонтологической сущности.

Вводим следующие понятия:
1. Множественность модельных "семантик" (каждая из которых непротиворечива, но, взятые как единая система, они допускают противоречия - этим достигается изменчивость и неформализуемость реальной "семантики")
2. Множественность модельных "логик" (для которых справедливо то же самое)
3. Единственную совокупность условий применения каждой "семантики" и каждой "логики", эту совокупность (множество) можно назвать "суждением свободы", как называлась главная аксиома исходного Канторового "учения о множествах". Существование "суждения свободы" моделирует перформативность применения "семантики" и "логики" через избирательное применение одной из множества модельных "семантик" и "логик".

Немаловажным моментом здесь является предполагаемая мощность модельных "семантик", "логик" и "суждения свободы", а также соответствующих множеств логических фактов, существенностей и систем существенностей: они выстроены в "лестницу бет", описанную в Теагенезисе, и равны бет-ноль, бет-один и бет-два соответственно. Соотношение мощностей важно для утверждения "неформализуемости" и оценки сложности предполагаемых социальных методов, однако для понимания сути это неважно.

"Суждение свободы" - сущность метаонтологическая в том смысле, что мы не утверждаем ничего по поводу ее соотношения с реальностью. "Суждение свободы" - это концепция, отражающая свершившийся реальный факт этической эволюции, преобразования системы существенностей.

Онтологическая модель может работать при заданном множестве "суждения свободы". Изменение этого множества изменяет условия применения (и вообще применимость) тех или иных модельных "логик", делая определенные существенности невыводимыми (то есть не принадлежащими данной системе), другие выводимыми (принадлежащими); точно так же изменяя применимость "семантик", оно изменяет выводимость логических фактов, суждений и действий. В реальности единые сознательные "логика" и "семантика" свободно преобразуются.

Следствия такой онтологии, как было сказано, относятся к мета-этике и к социальной теории. Здесь можно более строго обосновать мета-этические постулаты (неисключительности знания, диалогичности реальности итд), однако на выбранном направлении важна оценка принципиальной тестируемости различных гипотетических "логик" и "семантик" в конкретных обстоятельствах, выявление методов такого тестирования и границ их применимости. Это та же модель "непослушных точек", правда, не дающая сходу никаких классификаций, но зато, что гораздо приятнее, более простая, менее произвольная, менее экстравагантная и, кажется, довольно изящная.
 
 
Forest Poetry Project
(вынесено из комментариев)

Alexander Akhvlediani:

Является ли эмбрион человеком?

1. Уже зигота, с которой начинается эмбриогенез, содержит в себе весь совокупный генотип будущего, потенциального человека и, вместе с тем, юридически (разумеется, по действующему законодательству и общепризнанным в настоящее время принципам и нормам международного права), в силу прямого указания закона, человеком считается только рожденный (смотрите, например, статью 17 Конституции РФ и статью 17 Гражданского кодекса РФ).
Рожденный может быть недееспособным в силу психического заболевания всю свою жизнь – с момента рождения и до 14 лет по закону (впрочем, все лица, не достигшие 14-летнего возраста, признаются недееспособными), а после 14 лет и до момента смерти – недееспособным по решению суда. И все же этот несчастный – человек, правоспособность которого, в том числе право на жизнь, неотчуждаема. Более того, это не потенциальный (возможный), а реальный (действительный) человек.
Итак, современный, как минимум юридический, критерий человека – это тот, кто рожден. Именно он и только он (по крайней мере, пока) признается реальным, действительным человеком.

2. По существу автором предлагается предоставить эмбриону человека по крайней мере одно неотчуждаемое право (по аналогии с неотчуждаемым правом человека на жизнь) – право реализоваться, стать человеком.
У рожденного человека право на жизнь означает, в числе прочего, право на естественную смерть, то есть ненасильственную. Соответственно, право эмбриона реализоваться, стать человеком будет означать, в частности, его право (уже как специального субъекта права) только на естественную гибель, по независящим от людей (дееспособных граждан) причинам.

3. Имеются, однако, определенные и не только юридические возражения. Вот некоторые из них.
Во-1-х, та же зигота является всего лишь нашей первой (несомненно, особой и уникальной, но не в силу того, что она первая, а потому что тотипотентная) в хронологическом порядке диплоидной клеткой из многих триллионов последующих (которые за время всей человеческой жизни несколько раз полностью или почти полностью обновляются, жертвую триллионами клеточных смертей), и каждая последующая диплоидная клетка, сколь специализированной она бы не была, содержит все тот же набор хромосом.
Рано или поздно, появятся технологии преобразования (без ядерного переноса) любой или почти любой специализированной диплоидной клетки в тотипотентную. Следует ли из этого признавать такую преобразованную клетку зиготой, а значит, потенциальным человеком?
Во-2-х, если мы допускаем правоспособность эмбриона, то, объективности ради, почему бы не исследовать вопрос правоспособности гамет (пишу об этом без иронии и, при желании, эту тему можно убедительно развить, например, в отношении донорских яйцеклеток и сперматозоидов).
Read more...Collapse )
 
 
Forest Poetry Project
Комментарий к обсуждению тезиса: "Нельзя быть одновременно противником крионики и абортов".

Создание общественного и правового "имиджа" как аборта, так и крионирования (в его присутствующей на сегодня форме как посмертного крионирования) связано все с той же проблемой расширения субъектности на юридические состояния, которые обычно не считаются основанием субъектности (в первом случае - юридическая "пренатальность", во втором - юридическая же "посмертность").

Логика, кратко изложенная в этом посте, полностью рабочая в случае, если мы ставим проблему именно в таком виде - признавая некую, условно, "неправовую" сущность одних законодательных положений, будет непоследовательно не признавать проблемность других, симметричных им. Например, считая эмбрион потенциальным человеческим существом, нелогично отрицать потенциальность крионированного человека (несмотря на то, что реализация этой потенциальности отложена).

В этом случае есть и вполне логичное следствие - "нельзя быть одновременно сторонником крионики и абортов". Эти проблемы абсолютно симметричны (родственны они и еще некоторым проблемам, которых нет смысла касаться).

Это не работает в двух случаях (возможно, есть и еще случаи, в которых это не работает):

1. В случае "биоконсервативной" аргументации (включая религиозно-клерикальную риторику)
2. В случае либертарной аргументации (включая всю pro-choice риторику)

В обоих этих случаях можно приводить вполне жизнеспособные (и, увы, практически бесконечные) аргументы в поддержку того, почему одно расширение субъектности необходимо, а другое абсурдно.